Анна Чурина: «В истории про золушек не верю» (журнал «Вечерний клуб» (№7, 2006))

На первой кнопке готовится к выходу четырехсерийная версия блокбастера «Мужской сезон»: за счет эпизодов, ранее вырезанных, фильм «потолстел» до сериала. Но это еще не все: осенью группа Олега Степченко начинает съемки второй части экшена «Мужской сезон-2. Время гнева», где новую вариацию Мату Хари сыграет Анна Чурина. Год понадобился актрисе, чтобы крохотную – по начальному сценарию – роль племянницы наркобарона превратить в главную женскую. Два года, чтобы после российского дебюта в «Олигархе» Павла Лунгина (2002) добиться предложений на другие съемки. И вся жизнь, начиная с пяти лет – чтобы окольными тропами, через детский театр и Нижегородский иняз, через модельное прошлое в Италии и Франции, вернуться в актерскую профессию, как она мечтала, и начать сниматься нон-стоп. «Знаки любви», «Сдвиг», «Последний искатель», «Бумер 2», съемки в Питере, съемки в Москве, Грузии, Африке – она нарасхват, но к событиям в своей жизни относится спокойно. Так же легко, как по-французски читает названия безалкогольных напитков во французском кафе, где на летней веранде среди посетителей-иностранцев мы и встретились.

– Первое кино в вашем арсенале – «La Banda», разумеется, про итальянскую мафию: как получилось все-таки, что кинокарьеру вы начали в Италии?

– В две итальянские картины – сериал и фильм «Anima» Роберто Фаенца – попала очень просто: пришла в актерский отдел модельного агентства, где в тот момент работала. И говорю: учусь в театральной школе Джека Уолтсера в Париже, хочу попробовать силы в кино – возьмите. И попала на кастинг вместе с остальными моделями, но выбрали меня. Нужна была актриса на роль девушки из Восточной Европы, изъясняющейся на итальянском с акцентом. Позже меня пригласили в два американских проекта: они не получили широкой известности, но зато появился опыт работы на съемочной площадке. Правда, я не строила иллюзий на свой счет: понимала, что иностранка в западных фильмах может сыграть ограниченное количество ролей.
(Анна прервалась, чтобы заказать экзотический напиток с зеленым лаймом, и легкий прононс в произношении его названия убедил меня, что языком Бодлера она владеет отменно…)

– Все-таки такая редкость, когда актриса умеет говорить на трех языках – хотя бы один барьер снят. Неужели не хотелось сразу махнуть в Голливуд?

– Я работала с американцами, стиль их мне понятен: площадки везде одинаковые. Только «там», может быть, организованности больше, комфорта. Того, что называется разумностью. У нас же больше хаоса, но и то не везде: зависит от проекта. Нет, не отказалась бы от иностранных предложений – в этом плане я абсолютный космополит. Но Голливуд не самоцель: я же его изначально избежала. Уехать куда-нибудь в Лос-Анджелес, снять домик, наняться официанткой и надеяться, что на какой-нибудь вечеринке тебя заметит продюсер – это бред, потеря времени, погоня за мечтой, которая никогда ни к чему не приведет. Американская мечта – миф: все, кто чего-то на Западе в кино добился, все шли к этому целенаправленно. Там не случайные люди, не просто так их с улицы взяли: у всех была поддержка – в виде связей или денег. Раньше про это не говорили, но очень многие актеры сами себя раскручивают. Зарабатывают деньги, а потом вкладывают в собственный пиар. Нормальная западная индустрия, считаю, а в истории про золушек не верю.

– У нас в стране больше возможностей реализовать американскую мечту?

– У нас вообще интересный период: все бурлит, все развивается. Гораздо интереснее здесь работать, чем в затхлом Голливуде. (Смеется.) Там кино превратилось в завод. Хотя попади я в зазор девяностых, когда у нас ничего толком не снималось, пойди во ВГИК сразу после школы – может, и не вписалась бы в процесс подъема кинематографа.

– Вот видите, а вы не верите в сказки: все-таки везения, наверное, больше в вашей карьере, чем упорства и целеустремленности?

– Я бы сказала, что упорство и целеустремленность у меня в характере. А что касается везения – всякое бывало. Но не стану жаловаться, что мне не везет. В моей жизни было много совпадений. После «Олигарха» два года не снималась, но в какой-то момент пробовалась в новый фильм Сергея Соловьева: и пробы удались, их снимал известный оператор Павел Лебешев, ныне покойный. Это была милая история из начала XX века «Елизавета и Клодиль», но, к сожалению, не состоялась. И где-то через месяц я возвращаюсь с «Мосфильма» в растерянности – что-то здесь предпринимать или снова на Запад ехать, а навстречу Сергей Александрович (Соловьев – прим.ред.), который предложил мне поступать во ВГИК к нему на курс. И вот эта встреча пришлась ко времени и к месту. Не приди я на пробы – не познакомилась бы с Соловьевым, встреть я его на две недели позже – кончились бы экзамены.
Но я не мистик и не агностик. Не ставлю точку сейчас: мне еще столько предстоит сделать, и я только в самом начале пути. Да, на первом этапе звезды сложились удачно, но и я не плевала в потолок. Очень много сделала, чтобы кино в моей жизни «случилось». Все к тому шло: все эти фотосъемки, бесконечные походы на пробы. Тебя не берут, а ты все равно фотографии разносишь. Во все актерские агентства и продакшн-компании, даже в самые захолустные – только бы пробиться.

– И это все после западных картин, после «Олигарха», где вы снялись с Машковым?

– И после «Марша Турецкого», и после «Мечтать не вредно», где я играла одну из главных ролей. Сразу после «Олигарха» и «Марша» я думала: сейчас меня везде будут приглашать. Ничего подобного не случилось. Отношение было как к любителю, так как у меня не было российского актерского образования. А мне хотелось доказать, что мое отношение к этой профессии серьезное. Поэтому я во ВГИК и пошла.

– Как происходила учеба во ВГИКе?

– Даже времени на личную жизнь не оставалось. Это было тотальное посвящение себя делу. Мы могли с девяти утра до полуночи, даже по воскресеньям, репетировать, как фанатики. Я все время таскала из дома реквизиты: вентиляторы, пишущие машинки, ведра с картошкой, костюмы из марли шила. Фантазия работала на полную катушку. Мы делали отрывки, спектакли. Ладно, я ведра носила, а вот ребята делали отрывок из Шекспира – так им приходилось раз в неделю притаскивать ванну в институт, причем она периодически пропадала, и они отправлялись на поиски новой.

– Красивая девушка носит ведра с картошкой? Верится с трудом!

– Это была просто часть работы. Вначале приходилось доказывать, что я не просто красивая девушка, но и неплохая актриса. И к концу первого курса мне это удалось. Может, во многом благодаря выбору ролей – тебя начинают воспринимать иначе, когда видят, что ты не зацикливаешься на внешности.

– Многие рвутся в модели – кажется, за этим слава, деньги и полная дольче вита. Ну, что вам не хватало в карьере модели, тем более успешной?

– Повторюсь еще раз, что это был всего лишь эпизод Я просто хотела попутешествовать и попрактиковать язык после иняза. Увидеть мир хотела всегда, но не имела финансовых возможностей, а эта профессия дала мне шанс побывать во многих странах. К модельному бизнесу никогда не относилась серьезно. Он «выпал» мне тоже случайно: пошла шутя на кастинг и получила приглашение от известного французского агентства Viva. Пока ты молодая, хочешь увидеть мир и деньги какие-то заработать – о’кей, прекрасное дело. Но главное – вовремя остановиться и по-настоящему найти себя, а иначе когда тебе стукнет тридцать – тебя посчитают старой, и ты лишишься профессии. И начнутся стрессы, срывы, антидепрессанты – я много таких случаев видела. И это миф – легкие деньги модельного бизнеса. Если посчитать гонорары и расходы модели, выгоднее сидеть в офисе, не тратя нервов, времени и денег на поездки в поисках работы.

– Но кочевая жизнь – это ведь еще элемент актерской профессии…

– Ну, в актерской жизни есть стержень: ты всегда привязан к сценарию. Ты едешь на гастроли или съемки ради истории, в создании которой творчески участвуешь – и все обретает свой смысл. Не то, что в профессии модели, где ты не знаешь, что день грядущий тебе готовит. И потом в кино обложки, фотосессии – весь этот гламур и мишура не самоцель, а сопутствующее твоему успеху, просто дань профессии. Есть разница.

– И вы к актерской профессии, конечно, шли осмысленно?

– К сцене было сознательное влечение с пяти лет. Сначала танцевала в детском ансамбле, потом пошла в театральную студию, принимала участие во всех «елках», утренниках и прочее. Были у меня перерывы, и то небольшие, потому что в инязе тоже играла в самодеятельном театре. И вот, сделав крюк, вернулась к прежним увлечениям, как цветик-семицветик. (Смеется.) Вообще творческих профессий надо избегать – по возможности. А если все же к этому возвращаешься – значит, не ты работу выбрала, а она тебя. Правда, языки я тоже любила, поэтому пошла учиться в иняз по совету родителей. Они отговаривали меня от сцены, для них же это терра инкогнита. Папа мой – физик, мама – химик, совсем не творческие люди по профессии, но творческие по мироощущению. Они у меня веселые, все время праздники для нас с сестрами устраивали, как массовики-затейники. Большая дружная семья.

– И вы от такой семьи уехали?!

– Конечно, первые несколько лет было тяжело. Только телефон спасал: тратились бешеные деньги на переговоры. Очень сильно одиночество ощущала, когда бесконечно ездила по чужим городам. Самое сложное – носиться в пространстве, как перекати-поле, без дома, без корней, без уверенности в завтрашнем дне. И мама-папа далеко, и ты из маленького городишка, и все внове, и все пугает.

– Тотальное одиночество – свойство вашей героини в фильме Кати Гроховской «Человек безвозвратный». Вы же снимаетесь в кассовых картинах, а тут малобюджетный проект.

– Неправда, мне роли интересны, а не бюджет. И у Кати меня затронула роль – отход от привычных стереотипов, новая грань. Я там играю местную звездочку на локальном телеканале, у которой внешне все благополучно, а на самом деле в душе и жизни – полная неустроенность и обыденное одиночество. Житейская такая история. Распад семьи: мать умирает – дочери остаются, у сына конфликт с отцом.

– Житейскую историю все же из себя «вынимали»?

– Все берешь из себя. Роли привязываешь к себе или додумываешь. Всегда это работа памяти и воображения.

– Вы сейчас в «Вие» снимаетесь?

– Да, мне отведен единственный в фильме светлый образ, созерцательный – новая версия Екатерины Матвеевны из «Белого солнца пустыни», к которой пишут письма. А с темной стороной этой истории мне бы не хотелось соприкасаться. Я не суеверная, но все же опасаюсь прикасаться к таким материям.

– Последние ваши работы появляются с завидной регулярностью. Как вам удается все успевать?

– Последние два года я снимаюсь нон-стоп – фильм за фильмом. Прошлой осенью вышел «Мужской сезон», весной – «Знаки любви» Владимира Мирзоева. В конце лета покажут «Последний искатель» Арчила Меликишвили, на Кинотавре на прошлой неделе была премьера «Человек безвозвратный» Кати Гроховской, осенью – «Сдвиг».
Вот так одно за другое цеплялось. Отказаться было сложно, к тому же я хотела попробовать себя в разных жанрах.

– Вы, помимо узнаваемого лица, наверное, секретом успеха на кастингах обладаете?

– Иду иногда на маленькие хитрости. Потому что знаю: твоя органика не всегда вписывается в образ героя, каким его представляет режиссер. Редко кому-то из режиссеров хочется искать скрытые таланты среди большого количества претендентов. Все, как правило, ждут: распахнется дверь, и войдет она, героиня. Поэтому мне легче узнать заранее, кого в моем лице ожидают увидеть. На кастинге в «Мужской сезон» я так вжилась в образ безбашенной оторвы, что когда Олег Степченко увидел меня в обычном состоянии, то очень удивился. А в «Олигарх», наоборот, шла пробоваться без косметики, с тугим хвостом, в водолазке. Так, как представляла себе журналистку. И снова сработало, хотя не знаю, что больше – мой вид или стихи Верлена, которые я читала режиссеру на пробах. Уже позже я узнала, что Верлен, оказывается, любимый поэт Лунгина. Но это было просто случайное совпадение.

– А как же роль Настасьи Филипповны в «Идиоте»?

– Эту роль я играла в спектакле ВГИКа и на нее же пробовалась у Владимира Бортко: мне Настасья Филипповна представлялась женщиной искренней, но запутавшейся, а режиссер увидел более жесткий образ. В данном случае наши представления не совпали. Поэтому сотрудничества не получилось. Для меня же ее агрессия – просто защитная реакция.

– В «Знаках любви» вы играете стерву и разлучницу. Наверное, приходилось что-то в себе преодолевать?

– Я не считаю свою героиню стервой. Для меня она просто несчастная, запутавшаяся женщина. Впрочем, как и все участники этого любовного треугольника. Но я представляю себе любовный треугольник, один из углов которых – любовница, женщина свободная, как моя героиня в «Знаках любви». Не дай Бог в эту ситуацию попасть: это ловушка для женщин – влюбиться в женатого. Ты, конечно, не властна в своих чувствах, но есть же тип женщин, которым нужно то, что им не может принадлежать – из серии «запретный плод сладок». Я знаю много таких историй, когда муж уходил из семьи, а любовница его отвергала – ей нравилась сама игра, ей даже нравилось страдать. Есть такой характер – я его не осуждаю. Я его понимаю и не считаю это признаком стервозности.

– А пришлось преодолевать себя для съемок в «Плейбое»?

– Меня познакомили с работами фотографа Гвидо Арджентини, и я загорелась идеей съемок, так как знала, что это будет очень красиво.

– Вы не боитесь экспериментировать со своей внешностью?

– Не боюсь, я же не могу быть все время, как на картинке. Например, без сожаления отрезала свои длинные волосы для съемок в фильме «Мужской сезон 2». А для фильма «Последний искатель» покрасила волосы в красно-рыжий цвет. Вообще с гигиенической точки зрения лучше косметикой не пользоваться. Кожа и так портится от грима.

– Как вам работалось с грузинской группой на съемках «Последнего искателя»?

– Очень хорошо. Они прекрасные, душевные, гостеприимные люди. Я много наблюдала, пыталась проникнуть в характер нации. Например, познакомилась с мамой режиссера Арчила Меликишвили – грузинкой из старинного рода, интеллигентной до мозга костей. Она варила кофе и курила сигарету за сигаретой, рассуждая об искусстве, – этот ее стиль, стиль ее дома я и в свою роль впитала. А еще атмосферу полуразрушенного старого Тбилиси. Там улочки старинные, вроде нашего Арбата, там полуразрушенная армянская церковь в центре, с деревьями, проросшими из крыши. А весь пол церкви, если заглянуть за решетку окон, завален слоем сожженных книг. Специально даже такую декорацию не создашь. И вот этот сюр соседствует с отстроенными отелями, ресторанами, а вечером откуда-то издалека доносится стрельба. Все насытило мою роль.

– Было ли желание писать, вы же филолог по первому образованию?

– В детстве и отрочестве много писала: и стихи, и рассказы – лет до 23, наверное. Сейчас, видимо, этап набирания опыта. Если бы написала, то сценарий, но субъективный, конечно, – какую-нибудь женскую историю. Но всегда страшно: ты пишешь, тебе интересно, а людям, возможно, нет. Не хочется становиться графоманом.

– В «мужском» кино женские роли часто недоработаны. Приходилось дописывать?

– В «Мужском сезоне» роль дописала: крохотный эпизод вылился в образ. В сценарии была девушка в баре, а мы придумали ей цель – проникнуть в дом к клерку. Мне даже текст сначала не дали: ходи туда-сюда. (Смеется.) Я придумала себе текст, прочитала режиссеру – тот послушал, что-то выкинул, а что-то оставил, и образ развился, получилось совместное творчество.

– Какая у вас роль во второй части «Мужского сезона», придется ли стрелять?

– Пока не могу рассказать все о роли, но учиться стрелять придется.
Буду еще заниматься с тренером по айкидо.
(У Анны зазвенел мобильник: «…good luck! Поздравляю! Ты с научфильма едешь?…хорошо, давай встретимся…». На часах уже восемь.)

– Успеваете все делать – и карьеру, и дела по дому?

– Успеваю то, что актуально, но есть вещи – годами не могу разобрать: ящик в столе, например. Ну, как у всех. Ложусь спать, за мной шлейф тянется, поезд мыслей – что не сделала сегодня, что осталось на завтра. Готовить приходится чаще мне, но делаю это не фанатически. Мы дома редко ужинаем, чаще в любимых ресторанах, потому что рано уезжаем, поздно возвращаемся. Если готовим, то скорее завтраки, легкую еду.

– Чем никогда уже не пожертвуете ради кадра и сцены?

– Наверное, здоровьем. После съемок «Олигарха» месяц болела, приходила в себя. Когда мы снимались, было холодно, осень, нас поливали искусственным дождем. Все это на ветру, четыре градуса – от холода с ума сходишь. А потом начались сложности, хождения по врачам: съемки и женское здоровье – вещи несовместимые. Такое часто случается, это неизбежно. Ведь ты в образе, в костюме снимаешься не час и не два – дубль за дублем в любую погоду. Это я уже сейчас понимаю: если встает вопрос здоровья – не надо бояться жестко останавливать съемки, а тогда стеснялась.

– И потом ребенка годами планируй, как на Западе?

– Такие вещи сложно планировать. Легко, наверное, в офисе, когда ты знаешь, что после двух проектов тебя, может быть, повысят, прибавят в зарплате. В творческой профессии что-либо прогнозировать невозможно – семью, детей, а также проекты.

– А диету можно себе позволить? Будучи моделью, вы от нее, кажется, отказались?

– Похудеть или поправиться для роли, конечно, реально. Например, для утолщения существуют накладки на тело, пластический грим – ими можно пользоваться. Кстати, если говорить о жертвах, то я с травмой колена снималась в «Человеке безвозвратном»: снимала повязку и шла на площадку. Мне приходилось спать в поездах, мотаясь со съемок из Питера в Москву. Однажды после ночной съемки полетела на «Лики любви»: вхожу в зал – и все поплыло, как в тумане. Но я не жалуюсь, мне моя жизнь нравится.

– Вы избегали раньше сериалов, а тут снялись у Андрея Панина в проекте «Полный вперед». Ваше отношение к сериалам изменилось?

– С Паниным мне хотелось поработать, и я снялась у него в период затишья, чтобы напомнить себе – каково оно, быть на площадке. Но вообще нужен опыт и много наработанных образов, чтобы позволить себе входить в работу с ходу и не выглядеть при этом фальшиво. А начинать с сериалов – плохо, есть шанс «замылиться». В фильме работа более ювелирная, хватает времени вжиться в образ.

– Кстати, о разбитых коленях. Вы девушка, судя по всему, спортивная?

– В детстве я перебрала много видов спорта: лыжи, плавание, верховую езду, легкую атлетику, баскетбол... А вот фехтовать научилась во ВГИКе. На сноуборде катаюсь второй сезон, надеюсь совершенствоваться далее. Кстати, Басков на свадьбу нам с мужем подарил сноуборды – под хохлому и гжель.

– Почему для свадебного путешествия вы выбрали Японию?

– Мы любим японскую кухню и никогда не были на Востоке. Хотелось начать с экзотики, причем с культурной подоплекой. Увидели многое: Киото, японские сады, буддийские храмы, серные источники. Но буддизмом не прониклись. Кстати, японцы, как мы убедились, не очень верующие люди, они скорее суеверны. Рождаются синтоистами, женятся христианами в католических храмах (потому что красиво), а умирают буддистами: их сжигают на погребальных кострах. О какой вере тут речь?

– И как ваша вера сочетается с лицедейством, считавшимся греховным увлечением?

– Сложный вопрос, но раньше и ученым запрещали вскрывать человеческое тело для исследований. Не надо ориентироваться на средневековые нравы. Но я понимаю, почему раньше актеров хоронили за оградой: на сцене ты с разными энергиями взаимодействуешь – и светлыми, и темными. И с экрана несешь успокоение или разрушение. Раньше я об этом мало думала, а недавно вернулась к вере. Я же в детстве верующей была, но потом все ушло: переходный возраст, студенческая жизнь, тусовки, суета. Долгая петля, и дорога привела меня к исходной точке, как в профессии.

– А ваши две сестры, они чем, кстати, занимаются?

– Средняя, Алена, заканчивает экономфак ВГИКа и уже была исполнительным продюсером «Сдвига», где я снялась. А младшая, Даша, учится на филфаке МПГУ, думает о пиаре и тележурналистике. Это моя была инициатива – собрать всех вместе, чтобы рядом жили. Мы же все из маленького уральского городка Лесной.

– Старшая – актриса, средняя – продюсер, младшая – журналистка. Вы могли бы создать свою кинокомпанию. Даже название просится чеховское…

– (Смеется.) Три сестры и Ко. Мы по этому поводу тоже шутили. Но Алене не только продюсировать, ей еще в чем-то творческом себя попробовать хочется: она с детства танцевала, вокалом занималась. Сцена ей тоже не чужда. И Даша пока на перепутье. Все еще может измениться в их возрасте.

– Вам самой на сцене не хотелось бы играть?

– Да, у меня цель – совершить еще один прорыв, в театр, может быть, в антрепризу. И роль сыграть серьезную, чтобы в плане саморазвития много давала, а не просто пятая девушка первого хора. Мне бы хотелось с Кириллом Серебренниковым поработать и с Ниной Чусовой…

– Что-то вас на концептуальные и авангардные вещи тянет?

– У меня последнее время увлечение абсурдистами. Недавно Нину Садур перечитала. Хотя ее тексты совершенно не коммуникативные, никаких связок между героями, вроде все надуманно, но она мне кажется ларчиком, который еще предстоит открыть. Вот, кстати, сюр в действии…

(Нас оглушила песня родительской молодости из пролетевшего спорткара, и я вспомнила блокбастер, где в воздух взлетает очередная машина.)

– Что за режиссерская версия «Мужского сезона», где вы снимались и которая вот-вот выйдет на экраны?

– Она более полная. И понятная для зрителей: в фильме не все приняли монтаж и скорость событий, многие смысл не поняли. А в режиссерской версии есть объем и любимая многими подробность. Больше красивых кадров прибавилось и сцен, не вошедших в театральную версию.

– Красивой девушке не приходится партнерам-мужчинам доказывать, что она, помимо всего прочего, еще и умна?

– Жизнь свою тратить на доказательство именно такой вещи бессмысленно. Тем более стереотип глупых блондинок придумали американцы – пускай они его и разрушают. Энергию же свою хочется употребить не на пустяки, а на творчество.

Беседовала Наталья Ильина